Неточные совпадения
В то время, когда один пускал кудреватыми облаками трубочный дым, другой, не куря трубки, придумывал, однако же, соответствовавшее тому занятие: вынимал, например, из кармана серебряную с чернью табакерку и, утвердив ее между двух пальцев левой руки, оборачивал ее быстро пальцем
правой, в подобье того
как земная сфера обращается около своей оси, или же просто барабанил
по табакерке пальцами, насвистывая какое-нибудь ни то ни се.
Но дело в том, что я намерен это следить не формальным следованьем
по бумагам, а военным быстрым судом,
как в военное <время>, и надеюсь, что государь мне даст это
право, когда я изложу все это дело.
На старшую дочь Александру Степановну он не мог во всем положиться, да и был
прав, потому что Александра Степановна скоро убежала с штабс-ротмистром, бог весть
какого кавалерийского полка, и обвенчалась с ним где-то наскоро в деревенской церкви, зная, что отец не любит офицеров
по странному предубеждению, будто бы все военные картежники и мотишки.
Одна очень любезная дама, — которая приехала вовсе не с тем чтобы танцевать,
по причине приключившегося,
как сама выразилась, небольшого инкомодите [Инкомодитé (от фр. l’incommоdité) — здесь: нездоровье.] в виде горошинки на
правой ноге, вследствие чего должна была даже надеть плисовые сапоги, — не вытерпела, однако же, и сделала несколько кругов в плисовых сапогах, для того именно, чтобы почтмейстерша не забрала в самом деле слишком много себе в голову.
— Вот
как бы догадались было, Павел Иванович, — сказал Селифан, оборотившись с козел, — чтобы выпросить у Андрея Ивановича другого коня, в обмен на чубарого; он бы,
по дружественному расположению к вам, не отказал бы, а это конь-с,
право, подлец-лошадь и помеха.
Наконец я ей сказал: «Хочешь, пойдем прогуляться на вал? погода славная!» Это было в сентябре; и точно, день был чудесный, светлый и не жаркий; все горы видны были
как на блюдечке. Мы пошли, походили
по крепостному валу взад и вперед, молча; наконец она села на дерн, и я сел возле нее. Ну,
право, вспомнить смешно: я бегал за нею, точно какая-нибудь нянька.
Все нашли, что мы говорим вздор, а,
право, из них никто ничего умнее этого не сказал. С этой минуты мы отличили в толпе друг друга. Мы часто сходились вместе и толковали вдвоем об отвлеченных предметах очень серьезно, пока не замечали оба, что мы взаимно друг друга морочим. Тогда, посмотрев значительно друг другу в глаза,
как делали римские авгуры, [Авгуры — жрецы-гадатели в Древнем Риме.]
по словам Цицерона, мы начинали хохотать и, нахохотавшись, расходились, довольные своим вечером.
— Укусила оса! Прямо в голову метит… Что это? Кровь! — Он вынул платок, чтоб обтереть кровь, тоненькою струйкой стекавшую
по его
правому виску; вероятно, пуля чуть-чуть задела
по коже черепа. Дуня опустила револьвер и смотрела на Свидригайлова не то что в страхе, а в каком-то диком недоумении. Она
как бы сама уж не понимала, что такое она сделала и что это делается!
— Это мы хорошо сделали, что теперь ушли, — заторопилась, перебивая, Пульхерия Александровна, — он куда-то
по делу спешил; пусть пройдется, воздухом хоть подышит… ужас у него душно… а где тут воздухом-то дышать? Здесь и на улицах,
как в комнатах без форточек. Господи, что за город!.. Постой, посторонись, задавят, несут что-то! Ведь это фортепиано пронесли,
право…
как толкаются… Этой девицы я тоже очень боюсь…
По-моему, если бы Кеплеровы и Ньютоновы открытия, вследствие каких-нибудь комбинаций, никоим образом не могли бы стать известными людям иначе
как с пожертвованием жизни одного, десяти, ста и так далее человек, мешавших бы этому открытию или ставших бы на пути
как препятствие, то Ньютон имел бы
право, и даже был бы обязан… устранить этих десять или сто человек, чтобы сделать известными свои открытия всему человечеству.
— Всего только во втором, если судить по-настоящему! Да хоть бы и в четвертом, хоть бы в пятнадцатом, все это вздор! И если я когда сожалел, что у меня отец и мать умерли, то уж, конечно, теперь. Я несколько раз мечтал даже о том, что, если б они еще были живы,
как бы я их огрел протестом! Нарочно подвел бы так… Это что, какой-нибудь там «отрезанный ломоть», тьфу! Я бы им показал! Я бы их удивил!
Право, жаль, что нет никого!
— Да садитесь, Порфирий Петрович, садитесь, — усаживал гостя Раскольников, с таким, по-видимому, довольным и дружеским видом, что,
право, сам на себя подивился, если бы мог на себя поглядеть. Последки, подонки выскребывались! Иногда этак человек вытерпит полчаса смертного страху с разбойником, а
как приложат ему нож к горлу окончательно, так тут даже и страх пройдет. Он прямо уселся пред Порфирием и, не смигнув, смотрел на него. Порфирий прищурился и начал закуривать папироску.
Обходя совершенно вопрос о целомудрии и о женской стыдливости,
как о вещах самих
по себе бесполезных и даже предрассудочных, я вполне, вполне допускаю ее целомудренность со мною, потому что в этом — вся ее воля, все ее
право.
Ему живо представилось,
как он объявлен женихом,
как на другой, на третий день приедут разные дамы и мужчины,
как он вдруг станет предметом любопытства,
как дадут официальный обед, будут пить его здоровье. Потом… потом,
по праву и обязанности жениха, он привезет невесте подарок…
Первенствующую роль в доме играла супруга братца, Ирина Пантелеевна, то есть она предоставляла себе
право вставать поздно, пить три раза кофе, переменять три раза платье в день и наблюдать только одно
по хозяйству, чтоб ее юбки были накрахмалены
как можно крепче. Более она ни во что не входила, и Агафья Матвеевна по-прежнему была живым маятником в доме: она смотрела за кухней и столом, поила весь дом чаем и кофе, обшивала всех, смотрела за бельем, за детьми, за Акулиной и за дворником.
—
Какой дурак, братцы, — сказала Татьяна, — так этакого поискать! Чего, чего не надарит ей? Она разрядится, точно пава, и ходит так важно; а кабы кто посмотрел,
какие юбки да
какие чулки носит, так срам посмотреть! Шеи
по две недели не моет, а лицо мажет… Иной раз согрешишь,
право, подумаешь: «Ах ты, убогая! надела бы ты платок на голову, да шла бы в монастырь, на богомолье…»
В петербургской службе ему нечего было делать с своею латынью и с тонкой теорией вершать
по своему произволу
правые и неправые дела; а между тем он носил и сознавал в себе дремлющую силу, запертую в нем враждебными обстоятельствами навсегда, без надежды на проявление,
как бывали запираемы,
по сказкам, в тесных заколдованных стенах духи зла, лишенные силы вредить.
Бесчисленные золотые звезды, казалось, тихо текли все, наперерыв мерцая,
по направлению Млечного Пути, и,
право, глядя на них, вы
как будто смутно чувствовали сами стремительный, безостановочный бег земли…
— Не стоит, — тихо сказал Тагильский. — Темнота отлично сближает людей… в некоторых случаях.
Правом допрашивать вас я — не облечен. Пришел к вам не
как лицо прокурорского надзора, а
как интеллигент к таковому же, пришел на предмет консультации
по некоему весьма темному делу. Вы можете поверить в это?
Кочегар остановился, но расстояние между ним и рабочими увеличивалось, он стоял в позе кулачного бойца, ожидающего противника, левую руку прижимая ко груди,
правую, с шапкой, вытянув вперед. Но рука упала, он покачнулся, шагнул вперед и тоже упал грудью на снег, упал не сгибаясь,
как доска, и тут, приподняв голову, ударяя шапкой
по снегу, нечеловечески сильно заревел, посунулся вперед, вытянул ноги и зарыл лицо в снег.
Кричал на немецком языке, на французском, по-румынски, но полицейский, отмахнувшись от него,
как от дыма, снял с
правой руки своей новенькую перчатку и отошел прочь, закуривая папиросу.
Самгин чувствовал себя в потоке мелких мыслей, они проносились,
как пыльный ветер
по комнате, в которой открыты окна и двери. Он подумал, что лицо Марины мало подвижно, яркие губы ее улыбаются всегда снисходительно и насмешливо; главное в этом лице — игра бровей, она поднимает и опускает их, то — обе сразу, то — одну
правую, и тогда левый глаз ее блестит хитро. То, что говорит Марина, не так заразительно,
как мотив: почему она так говорит?
Правая рука ее была обнажена
по локоть, левая — почти до плеча. Капот
как будто сползал с нее. Самгин, глядя на дымок папиросы, сказал, не скрывая сожаления...
Особенно был раздражен бритоголовый человек, он расползался
по столу, опираясь на него локтем, протянув
правую руку к лицу Кутузова. Синий шар головы его теперь пришелся
как раз под опаловым шаром лампы, смешно и жутко повторяя его. Слов его Самгин не слышал, а в голосе чувствовал личную и горькую обиду. Но был ясно слышен сухой голос Прейса...
Зачем ему эти поля, мужики и вообще все то, что возбуждает бесконечные, бесплодные думы, в которых так легко исчезает сознание внутренней свободы и
права жить
по своим законам, теряется ощущение своей самости, оригинальности и думаешь
как бы тенями чужих мыслей?
«Это и есть — моя функция? — спросил он себя. —
По Ламарку — функция создает орган. Органом
какой функции является человек, если от него отнять инстинкт пола? Толстой
прав, ненавидя разум».
— В общем она — выдуманная фигура, — вдруг сказал Попов, поглаживая, лаская трубку длинными пальцами. —
Как большинство интеллигентов. Не умеем думать
по исторически данной прямой и все налево скользим. А если направо повернем, так уж до сочинения книг о религиозном значении социализма и даже вплоть до соединения с церковью… Я считаю, что
прав Плеханов: социал-демократы могут — до определенного пункта — ехать в одном вагоне с либералами. Ленин прокламирует пугачевщину.
— Вот
как я… попал! — тихонько произнес Кутузов, выходя из-за портьеры, прищурив
правый глаз, потирая ладонью подбородок. — Отказаться — нельзя; назвался груздем — полезай в кузов. Это ведь ваша жена? — шептал он. — Вот что: я ведь медик не только
по паспорту и даже в ссылке немножко практиковал. Мне кажется: у нее пневмония и — крупозная, а это — не шуточка. Понимаете?
— Не надо сердиться, господа! Народная поговорка «Долой самодержавие!» сегодня сдана в архив, а «Боже, царя храни»,
по силе свободы слова, приобрело такое же
право на бытие,
как, например, «Во лузях»…
Ему вспомнилось,
как однажды, войдя в столовую, он увидал, что Марина, стоя в своей комнате против Кутузова, бьет кулаком своей
правой руки
по ладони левой, говоря в лицо бородатого студента...
Самгин сквозь очки исподлобья посмотрел в угол, там, среди лавров и пальм, возвышалась,
как бы возносясь к потолку, незабвенная, шарообразная фигура, сиял красноватый пузырь лица, поблескивали остренькие глазки, в
правой руке Бердников ‹держал› бокал вина, ладонью левой он шлепал в свою грудь, — удары звучали мягко, точно
по тесту.
—
Как за что, батюшка Кирила Петрович? а за тяжбу-то покойника Андрея Гавриловича. Не я ли в удовольствие ваше, то есть
по совести и
по справедливости, показал, что Дубровские владеют Кистеневкой безо всякого на то
права, а единственно
по снисхождению вашему. И покойник (царство ему небесное) обещал со мною по-свойски переведаться, а сынок, пожалуй, сдержит слово батюшкино. Доселе бог миловал. Всего-на-все разграбили у меня один анбар, да того и гляди до усадьбы доберутся.
Мы через рейд отправились в город, гоняясь
по дороге с какой-то английской яхтой, которая ложилась то на
правый, то на левый галс, грациозно описывая круги. Но и наши матросы молодцы: в белых рубашках, с синими каймами
по воротникам, в белых же фуражках, с расстегнутой грудью, они при слове «Навались! дай ход!» разом вытягивали мускулистые руки, все шесть голов падали на весла, и,
как львы, дерущие когтями землю, раздирали веслами упругую влагу.
Я шел
по горе; под портиками, между фестонами виноградной зелени, мелькал тот же образ; холодным и строгим взглядом следил он,
как толпы смуглых жителей юга добывали, обливаясь потом, драгоценный сок своей почвы,
как катили бочки к берегу и усылали вдаль, получая за это от повелителей
право есть хлеб своей земли.
В каждой веревке, в каждом крючке, гвозде, дощечке читаешь историю,
каким путем истязаний приобрело человечество
право плавать
по морю при благоприятном ветре.
В одной письме развивает мысль, что градоначальники вообще имеют
право на безусловное блаженство в загробной жизни,
по тому одному, что они градоначальники; в другом утверждает, что градоначальники обязаны обращать на свое поведение особенное внимание, так
как в загробной жизни они против всякого другого подвергаются истязаниям вдвое и втрое.
Одет в военного покроя сюртук, застегнутый на все пуговицы, и держит в
правой руке сочиненный Бородавкиным"Устав о неуклонном сечении", но, по-видимому, не читает его, а
как бы удивляется, что могут существовать на свете люди, которые даже эту неуклонность считают нужным обеспечивать какими-то уставами.
Раз, — ну вот,
право,
как будто теперь случилось, — солнце стало уже садиться; дед ходил
по баштану и снимал с кавунов листья, которыми прикрывал их днем, чтоб не попеклись на солнце.
Именно она кого-то ждала, лежала
как бы в тоске и в нетерпении, с несколько побледневшим лицом, с горячими губами и глазами, кончиком
правой ноги нетерпеливо постукивая
по ручке дивана.
А ведь иные из них, ей-богу, не ниже тебя
по развитию, хоть ты этому и не поверишь: такие бездны веры и неверия могут созерцать в один и тот же момент, что,
право, иной раз кажется, только бы еще один волосок — и полетит человек «вверх тормашки»,
как говорит актер Горбунов.
—
Как же вам на них не рассчитывать было-с; ведь убей они, то тогда всех
прав дворянства лишатся, чинов и имущества, и в ссылку пойдут-с. Так ведь тогда ихняя часть-с после родителя вам с братцем Алексеем Федоровичем останется, поровну-с, значит, уже не
по сороку, а
по шестидесяти тысяч вам пришлось бы каждому-с. Это вы на Дмитрия Федоровича беспременно тогда рассчитывали!
Насчет же того особого пункта, остался ли что-нибудь должен Федор Павлович Мите при расчете
по имению — даже сам Ракитин не мог ничего указать и отделался лишь общими местами презрительного характера: «кто, дескать, мог бы разобрать из них виноватого и сосчитать, кто кому остался должен при бестолковой карамазовщине, в которой никто себя не мог ни понять, ни определить?» Всю трагедию судимого преступления он изобразил
как продукт застарелых нравов крепостного
права и погруженной в беспорядок России, страдающей без соответственных учреждений.
Понимаю же я теперешнюю разницу: ведь я все-таки пред вами преступник сижу,
как, стало быть, в высшей степени неровня, а вам поручено меня наблюдать: не погладите же вы меня
по головке за Григория, нельзя же в самом деле безнаказанно головы ломать старикам, ведь упрячете же вы меня за него
по суду, ну на полгода, ну на год в смирительный, не знаю,
как там у вас присудят, хотя и без лишения
прав, ведь без лишения
прав, прокурор?
Похоже было на то, что джентльмен принадлежит к разряду бывших белоручек-помещиков, процветавших еще при крепостном
праве; очевидно, видавший свет и порядочное общество, имевший когда-то связи и сохранивший их, пожалуй, и до сих пор, но мало-помалу с обеднением после веселой жизни в молодости и недавней отмены крепостного
права обратившийся вроде
как бы в приживальщика хорошего тона, скитающегося
по добрым старым знакомым, которые принимают его за уживчивый складный характер, да еще и ввиду того, что все же порядочный человек, которого даже и при ком угодно можно посадить у себя за стол, хотя, конечно, на скромное место.
Налево, сбоку от Мити, на месте, где сидел в начале вечера Максимов, уселся теперь прокурор, а
по правую руку Мити, на месте, где была тогда Грушенька, расположился один румяный молодой человек, в каком-то охотничьем
как бы пиджаке, и весьма поношенном, пред которым очутилась чернильница и бумага.
Речь шла только о том, имел или не имел
по закону издатель
право напечатать статью фельетониста, и
какое он совершил преступление, напечатав ее, — диффамацию или клевету, и
как диффамация включает в себе клевету или клевета диффамацию, и еще что-то мало понятное для простых людей о разных статьях и решениях какого-то общего департамента.
Кроме того, было прочтено дьячком несколько стихов из Деяний Апостолов таким странным, напряженным голосом, что ничего нельзя было понять, и священником очень внятно было прочтено место из Евангелия Марка, в котором сказано было,
как Христос, воскресши, прежде чем улететь на небо и сесть
по правую руку своего отца, явился сначала Марии Магдалине, из которой он изгнал семь бесов, и потом одиннадцати ученикам, и
как велел им проповедывать Евангелие всей твари, причем объявил, что тот, кто не поверит, погибнет, кто же поверит и будет креститься, будет спасен и, кроме того, будет изгонять бесов, будет излечивать людей от болезни наложением на них рук, будет говорить новыми языками, будет брать змей и, если выпьет яд, то не умрет, а останется здоровым.
Например, если б бабушка на полгода или на год отослала ее с глаз долой, в свою дальнюю деревню, а сама справилась бы как-нибудь с своими обманутыми и поруганными чувствами доверия, любви и потом простила, призвала бы ее, но долго еще не принимала бы ее в свою любовь, не дарила бы лаской и нежностью, пока Вера несколькими годами, работой всех сил ума и сердца, не воротила бы себе
права на любовь этой матери — тогда только успокоилась бы она, тогда настало бы искупление или,
по крайней мере, забвение, если правда, что «время все стирает с жизни»,
как утверждает Райский.
Ему страх
как захотелось увидеть Веру опять наедине, единственно затем, чтоб только «великодушно» сознаться,
как он был глуп, неверен своим принципам, чтоб изгладить первое, невыгодное впечатление и занять
по праву место друга — покорить ее гордый умишко, выиграть доверие.
Между тем, отрицая в человеке человека — с душой, с
правами на бессмертие, он проповедовал какую-то правду, какую-то честность, какие-то стремления к лучшему порядку, к благородным целям, не замечая, что все это делалось ненужным при том, указываемом им, случайном порядке бытия, где люди,
по его словам, толпятся,
как мошки в жаркую погоду в огромном столбе, сталкиваются, мятутся, плодятся, питаются, греются и исчезают в бестолковом процессе жизни, чтоб завтра дать место другому такому же столбу.